О, вид плачевный! Смерть жестока!

Ково отъемлешь ты от нас?

Как искра, во мгновенье ока,

Герой! Твой славный век погас!

Надменны покорив нам грады,

Сам кончил жизнь среди степей

И мира сладкого отрады

Во славе не вкусил своей...

Тыча пальцем в гравюру, старый солдат пояснял:

-- И посейчас иных помню. Вот руки-то заломил секретарь евоный Попов, в белом мундире адмирал до Рибас, он Одессу потом строил... Плачет казачий атаман Антон Головатый, который запорожцев из-за Дуная вывел. А вот и сама графиня Браницкая, племянница Князева. Она-то пенсион для содержания поста нашего и отчисляла. Да что-то давно денег не шлет. То ли забыла, то ли померла. Ведь нас было тут трое. Но товарищей похоронил, один я остался. Христовым подаянием от проезжих кормлюсь.

-- И давно ты здесь? -- спросил Тскутьев.

-- Еще матушка Катерина посадила нас тута, чтобы не забылось, на каком месте Потемкин преставился. Сказывали начальники тако: сидите, покедова памятник ему не поставят. Да что-то не слыхать, чтобы ставили... Вот и сижу! Жду...

Текутьев принес из возка дорожный баульчик. Накормил солдата. Табаку и чаю отсыпал, чарку наполнил.

-- Не скушно ль тебе здесь, старина?

-- Нет, сударь. Я про жизнь свою вспоминаю... -- Вокруг на множество миль бушевала пурга. Под ее завывание ветеран рассказывал путнику: -- А служить при светлейшем было нам весело. И никогда он нашего брата не обижал. Грех жаловаться! Под Очаковом, помню, на свой счет солдат рижским бальзамом поил, чтобы в шанцах не мерзли. От самой Риги до Очакова длинные обозы гонял -- за бальзамом. Штука крепкая и вкусная! Сколько он палок об своих генералов изломал, но солдата ни кол и пальцем не тронул. Мы от него, кроме ласки, ничего не видывали... Нет, -- заключил старый, -- язык не повернется осудить его. Боюсь, что умру, и навеки забудут люди место сие важное...